Что цензура вырезала из легендарной комедии "Мимино"?

МОСКВА, 28 мар — РИА Новости. 1977 год, Советский Союз. Израиль — капиталистическая, недружественная страна. И тут в фильме главной студии страны появляется... телефонный звонок в Тель-Авив.

Как такое вообще допустила советская цензура?

Валико Мизандари — грузинский пилот, прозванный Мимино (Вахтанг Кикабидзе), — оказался в Западном Берлине. На волне эйфории от новой работы в международной авиации он купил зеленого игрушечного крокодила для своего лучшего друга — армянина Рубика Хачикяна (Фрунзик Мкртчян).

Пришел в пункт международной телефонной связи и попросил соединить его с Дилижаном, городом в Армении. Берлинская телефонистка лишь покачала головой. Мимино не сдался — попросил соединить с родным грузинским Телави.

Телефонистка кивнула. И вот — ответ с того конца провода. Но акцент какой-то незнакомый. На линии оказался грузинский еврей Исаак — эмигрант, осевший в Израиле.

Началась душевная и теплая беседа между двумя земляками. Они разговаривали, почти пели, вспоминая Грузию. Мимино даже проговорил все свои деньги, что добавило комедии трогательности.

Это была блестящая находка режиссера Георгия Данелии. Но это был 1977 год, разгар холодной войны.

Фильм выбрали для участия в Московском международном кинофестивале 1977 года. И тут вмешались люди с настоящей властью. Филипп Ермаш, председатель Госкино СССР и негласный министр кинематографии Советского Союза, настоял категорически: для фестивальной версии вырезать все, что связано с Израилем и Тель-Авивом.

Данелия отказался идти на уступки. И тогда в разговор вступил директор "Мосфильма" Николай Сизов. Он объяснил строптивому режиссеру простую вещь: незаконченную картину, которая еще находится в стадии постпродакшена, просто откажутся завершать. Персонал рассчитают и отпустят, пленки перезапишут для другого проекта.

Данелия понял угрозу. Договорились так: для международного фестиваля — урезанная версия без Израиля и эмигранта. Для советского внутреннего проката — полная версия с диалогом.

Но когда печатали копии для советских кинотеатров, то Данелию уже никто не спрашивал. Вырезали финал, где Мимино потратил все свои деньги на звонок в Тель-Авив. Голос эмигранта трансформировался: теперь он звучал как голос несчастного, тоскующего по советской родине человека.